Вводная сцена в криогенном мемориале.

Купол над старым криогенным мемориалом "Нексус" глухо потрескивает. Саша поднимает голову и через битые стеклопластиковые блоки видит рваные куски неба. Оно не освещает - подсматривает. Саша неторопливо лавирует между стеклянными стелами с голографическими портретами. Большинство из них разбиты или потухли. Под куполом нет эха - звук гаснет как в вакууме, собственных шагов почти не слышно. И воздух спертый, с привкусом озона и старой пыли, будто дышишь внутри гигантского разбитого телевизора.

Если прислушаться, можно услышать глухую отповедь андроида-священника. Последний уцелевший - он бродит среди могил, благословляя надгробия жестом сломанной руки.

- Ошибка 666 - прощение не найдено, - доносится из-за стеклянного склепа.

Иногда андроид заваливается на бок, спотыкаясь о мусор, и тогда из его динамиков разносится женский плач, запись со старых похорон. Саша всегда поднимает его. Плач прекращается, он крестит ее двумя обрубками пальцев:

- Да примет Господь твои данные. Аминь. Аминь. Error..

У подножия склепа лежит его копия в гнилом белом пластике. Его разваливающийся корпус напоминает скелет в рясе. Лицо - тусклый экран. Изображение молодого мужчины рассекает уродливая трещина, но улыбка с лица не исчезает, даже когда он говорит о смерти.

- Изыди скверна аналоговая, именем Палингенеза..., - надреснутый голос андроида звучит из динамика.

Когда Саша находит могилу брата, солнце окончательно скрывается за горизонтом. Некоторые стелы до сих пор отсвечивают голубым из-под земли, освещая кладбище. Стела Арса тоже горит. Только вместо имени на плите "ERROR 404". Саша вытирает пыль с надписи рукавом, хотя знает, что через час она осядет снова. Затем - ломает пальцами мелкие кристаллы, проросшие по краям плиты. Они хрустят как сахар и светятся у нее в ладони несколько секунд. Наконец, оставляет на камне горсть гаек от старого терминала. Арс называл их "железными конфетами" и всегда оставлял рядом с выключенными или сломанными андроидами. Саша копается в кармане и кладет к "конфетам" плату от игрушки и пустую гильзу, как бы извиняясь за то, что не приходила несколько недель.

Рин застаёт Сашу, когда та склоняется над стелой. Проигрывает голограмму Арса снова и снова. Как только та затухает, проводит рукой над верхушкой надгробья и активирует ее заново. На этой записи Арс молчит. Он улыбается, ему 19. Впрочем, как и последние десять лет.

- Я думала ты выберешь другое место, - Рин вырывает сестру из цикличного плена сантиментов.

- Здесь нет камер.

- Здесь нет ничего.

Саша наконец смотрит на нее. Столько лет, а Рин все также прячет руки в рукава, когда волнуется.

- Ты куришь? - Саша достает самокрутку с суррогатным табаком.

Рин морщится, но берет. Облокачивается на плиту безымянной женщины со стеклянными глазами. Саша садится на землю, прикладываясь спиной к стеле Арса. Затягиваются молча. Выдох стелется призрачным дымком над могилами.

- Видела здесь ещё кого-нибудь из наших?

Саша сжимает в руке последнюю гайку. Где-то вдали робот священник бубнит молитву на мертвом коде.

- С тех пор как Арса криомировали не часто. Пару раз виделась с Яном. Лекс последний раз выходил на связь лет шесть назад. Потом они оба просто пропали.

- Задница.

- Не страшно. У нас были натянутые отношения.

- Он первый бросил команду, - уточняет Рин.

- По правде, первым команду бросил Арс.

- Он умер.

- Это не освобождает его от ответственности. Мог бы и не умирать, - глаза серьезные, но Рин расшифровывает в голосе насмешку.

- Корп, дурочка, - смеётся, - Скучаешь по нему?

- Постоянно.

Саша насчитывает тишину между ними в три выкуренные самокрутки. Не выдерживает. Они не виделись десять лет и ей не верится, что им друг другу совсем нечего сказать. Луна поднялась и смотрит на них сквозь паутину трещин купола, молчаливый свидетель неловкого воссоединения и внесистемной грусти.

- Уйдем отсюда?

- Да, пожалуй.

Последнее, что Саша слышит, прикрывая вход на кладбище:

- Ошибка памяти...восстановление невозможно, - глухой стук о землю и безутешный женский плач.

Сцена в кабаре «Весёлые кости».

Кабаре «Весёлые кости» было единственным развлекательным заведением в городе, доступным низшим слоям населения. В конце каждой недели местные мелкие рабочие собирались в стенах ветхого кабаре и после программы, включающей короткую пьеску и несколько юмористических скетчей, отплясывали пятки до костей под старый зажигательный шансон. Морган Ланкастер, по кличке Лис, ходил туда совсем не за этим. Он в исступлении ждал третью пятницу месяца и выступавших в этот день «Птичек Растерра», чтобы увидеть там ту самую Милашку Чат - фантазию всякого мужчины от едва созревших юношей, до седых работяг. Морган, будучи воспитанный совершенно правильным человеком, корил себя за грязные мысли. Но раз за разом, в своих мечтах, возвращался к острым плечикам, ключицам и округлой груди Чат, обтянутой светлой, наверняка нежной кожей. Сама мысль о ней доводила Лиса до крайней степени возбуждения, заставляя с нетерпением ждать пикантного номера птичек из раза в раз, не смотря на то, что программа Расстера не менялась уже несколько лет.

Крепкое тело Моргана, обтянутое в смокинг, эффектно рассекало улицы города, одним только видом излучая спокойствие. Сегодня Лис намеревался хорошенько расслабиться в стенах радушного кабаре под ягодную настойку и терпкий вишнёвый табак. Ничто не действовало так умиротворяющее на Моргана как крюшон из «Весёлых костей».

Морган взглянул на часовую башню, которую было видно с любого конца города. В полночь улицы были пустынны. Красная луна отблесками серебрила его костюм, создавая вокруг Лиса таинственное свечение. Он знал, что уже пропустил новую постановку дружка Чона, с которым тот гастролировал по всей стране. Он видел её в «Мулен Руж» и не имел никакого желания пересматривать её снова. Чон Тео безусловно был талантлив. Но в этом году пьеска вышла неудачно жалкой, и он надеялся на то, что Чон не воспримет его отсутствие близко к сердцу.

Морган решил не протирать в нетерпении стул в кабаре, а задержаться дома, протирая в нетерпении собственный диван и сгорая от предвкушения предстоящей встречи с птичкой.
В пять минут первого Лис останавливается у входа «Костей» и затягивается самокруткой. До выступления Чат еще около полу часа и он может позволить себе задержаться, но не слишком, чтобы успеть занять место в партере. После острых сценок братьев Вольф обычно следует короткий антракт, воспользовавшись которым, можно устроиться ближе к сцене, пока гости разминают ноги.

В сумраке улицы, изредка освещаемой фонарями, Лис высматривает звезды, мысленно перебирая созвездие Гидры. Пока в свете ближнего фонаря не подмечает фигурку Чат, силуэт которой так ярко отпечатался в его сознании ещё с первой встречи. Лис романтично сравнивает птичку с Альфард – такой же яркой и одинокой среди невысоких домов. Тонкими пальчиками она выуживает из-за уха сигарету, дешёвый вишнёвый «Самсон», Морган хорошо это помнил, и зажигает её, чиркнув о столб спичкой. Движения были так просты и отработаны, что у Лиса невольного перехватывало дыхание от удовольствия. Чат нервно потряхивала ногой, явно опаздывая, но торопиться она не спешила. Птичка куталась в цветастый вязаный хомут, морща нос от торчащих во все стороны ниток, и не без интереса поглядывала на Лиса.

Вне сцены, кроме пёстрого шарфа, Чат была совершенно мрачной. После выступлений Морган выходил на улицу, что бы закурить, не смотря на то, что в кабаре этого делать не запрещалось, и провожал взглядом свою птичку, скрывающую блестящий сценический костюм под чёрным плащом. Несколько лет назад, когда Чат ещё открывала вечера в «Весёлых костях» танцуя канкан для гостей, её волосы были пшеничными. Теперь Чат покрывает их смоляной краской. Тёмные волосы добавляли ей возраста, иначе в свои двадцать четыре Милашка выглядела совсем юной, и делали взгляд невозможно острым. Лис и сам не раз попадался в плен этих кианитовых глаз, понимая, что не может от них оторваться. Вот и сейчас засмотревшись Морган не заметил, как птичка подлетела к нему совсем близко. Уголок её бледных губ изобразил насмешливую полуулыбку, и когда увиливая изящными бёдрами Чат скрылась в тени прохода, Лис смог выдохнуть. Часовая башня показывает двадцать пять минут первого. Морган как никогда рассчитывает заполучить свободное место у сцены, чего бы ему это не стоило.

Гости уже готовились к «Птичкам Расстера», когда Лис наконец оказался внутри кабаре. К счастью, у сцены его ждал Тео, отчаянно жестикулируя и призывая Моргана к свободным местам. Он подавляет порыв внутреннего ликования, сдержанно пробирается среди гостей к Чону, то и дело задевая чьи-то ноги.

- Ты пропустил постановку, - первым делом обиженно заявляет Тео, вызывая у Лиса лёгкую улыбку.

- Она мне не по душе. И я уже видел её в «Мулен Руж», - он пожимает плечами, - и в малом театре. И в «Блуд’нице». И…

- Можешь не продолжать, - мужчина недовольно поджимает губы, - мог бы посмотреть ещё раз. На свою птичку ты смотришь несколько лет без права отдыха. Хотя мы с тобой знакомы гораздо дольше.

- Не ревнуй, Тео. Я закажу нам выпить.

Как только Теодор слышит собственное имя, его глаза приобретают загадочный блеск. Лис предполагает, что он реагирует так едва заслышав о бесплатной выпивке, что несказанно его забавляет. Но когда свет в кабаре гаснет, все свои мысли и чувства Морган направляет к сцене. Туда, где Чат, в компании ещё шести прекрасных птичек, покачивая бёдрами под затянутыми в корсет тонкими талиями, стройно вышагивают вперёд. Томящая, выворачивающая Моргана на изнанку музыка рвётся из-под инструментов оркестра. Он жадно следит за каждым движением Чат, не в силах усмирить огонь в глазах.

Все птички были в одинаковых платьях разного цвета: коротких с длинным шлейфом. Милашке Чат достался синий, в цвет глаз. Тонкие ножки покрывали чулки-сетка, а руки облачали перламутровые перчатки по локоть. Лис всячески старался не дёргаться от возбуждения за столом, до хруста сжимая пальцы в ботинках. Но больше всего Морган ждал, когда подмостки достанутся во властвование одной Чат. Так случалось каждый раз после общего танца. Каждая девушка демонстрировала свой номер, срывая бурные овации. Его птичка была второй. Она выходила из-за кулис грациозно, крадущейся пантерой. Осматривала, казалось, каждого гостя, западая ему в душу. И когда Милашка Чат безоговорочно завладевала вниманием каждого присутствовавшего в зале, она начинала свою томительную игру в раздевание. Для Лиса это было мукой. Сначала Чат невозможно медленно избавлялась от кружевных перчаток, после шли крупные украшения, срывался многослойный хвост платья, оставляя беззащитную птичку под взглядом искушённых стервятников. Морган старался не думать, что он сам ничем их не лучше, такой же озабоченный хищник.

Когда Чат оставалась лишь в чулках и нижней части корсета, Морган не думал ни о чем. Его хвост подрагивал под стулом, а пальцы рвали подошву обуви от переизбытка наполняющей Лиса энергии. Маленькая розовая грудь Чат была главной слабостью Лиса, которую он никак не мог объяснить. До Чат он видел много женских прелестей, не имея проблем с дамским вниманием, но ещё ничья грудь не рождала в нём такого трепетного волнения. Ничьё тело не сковывало его так от желания. Ничей взгляд ещё не проникал прямо в его одинокую душу.

Когда номер Чат заканчивается, Морган чувствует и облегчение и досаду одновременно. Сейчас Чат скорее всего одевается, накидывает на себя чёрный плащ, заматывается в хомут и готовится покинуть "Весёлые кости". Тео дружески подшучивает над Морганом и называет его симпатию к Чат помешательством, и если бы Лис мог шевелиться, он бы обязательно с ним согласился. Против бюста ему противопоставить было абсолютно нечего. Против конкретного бюста Милашки Чат и того больше. Страшно представить, как часто за эти годы, его увлекала фантазия о птичке и как часто он заканчивал с её именем на губах. Но танцовщицы свободолюбивы. Такие, как Чат ничьи и общие одновременно. У них нет хозяев кроме сцены, они созданы ублажать взгляды масс. А Лис был не претенциозен. Зная свой собственнический характер, Морган сразу же мысленно обозначил дистанцию между собой и молодой артисткой кабаре, чтобы жить было проще.

Через пять минут Морган забывает о номерах, кружащихся в экстазе девицах, закуривает вишнёвый табак и ждёт. Чат должна появиться из-за кулис с минуты на минуту, тогда он как обычно сможет проводить её взглядом до конца улицы, попрощаться с Чоном и спокойно уйти домой. Лису требовалась быстрая разрядка, но в своих руках, кроме птички, он категорически не мог никого представить. Раньше домой он уходил с Теодором. Иногда он скрашивал его ночи, не прося ни о чем взамен. Но сегодня даже близкий друг не смог бы удовлетворить его сердце.

Чат появляется спустя пятнадцать минут. Но, к удивлению Моргана, направляется не на выход, а к их с Чоном столу. Тео залихватски присвистывает, с ухмылкой поглядывая на Лиса, и тактично удаляется к бару.

- Присяду? - Загадочно улыбается Чат.

- Не препятствую.

- Как вам номер? - отвлеченно интересуется девушка, снова прикладываясь к "Самсону", и закидывая ногу на ногу, от чего полы её плаща раздвигаются, больше, чем Морган мог бы себе представить.

- Более чем, - только и может позволить себе Лис, увлечённый кианитовыми камушками, поблескивающими из-под ресниц.

- И только? А по вашему взгляду и не скажешь, что вы составили столь скромное мнение.

- Вы наблюдали за мной?

- Странно, что вы не заметили, я не сводила с вас глаз. Должно быть, вы были увлечены чем-то гораздо более захватывающим.
Лис растягивается в хитром прищуре, начиная получать от разговора несомненное удовольствие.

- Ну что вы, я в таких ситуациях смотрю девушке не иначе, чем глаза. И совершенно не понимаю, почему здешние танцовщицы не выступают замотанные по нос в одеяло.

- Потому что уникальность качество не массовое. Вы не многочисленны в своём роде.

- И все таки жаль. В одеяле, знаете, вас было бы проще украсть.

- А если я соглашусь? - серьёзно спрашивает Чат, пристально смотря Лису в глаза.

- Вы имеете ввиду...

- Украдите меня, господин Ланкастер.

Сцена в школе, напряжённая динамика и раскрытие персонажей.

2 сентября 1986

- Дерьмо! - Злостно выплевывает Сара, прикрывая дверцу школьного шкафчика.

- Не ожидал тебя снова здесь увидеть, - Майкл Тëрнер, капитан футбольной команды, задевает Сару плечом и приваливается к соседнему локеру.

- Так бывает, наши ожидания зачастую не соответствуют реальности. Ты всегда отличался мягким характером, Майкл, так что не сомневаюсь, что тебя это расстраивает.

- Все так же испускаешь желчь, О'Нил? - Майкл самодовольно скалится, когда Сара, наконец, отрывается от складирования своих учебников.

- Все так же онанируешь на чувство собственного превосходства?

Майкл притворно оскорбляется и в порыве хватается за нашивку на груди. Морда дракона сминается под его пальцами. Еще год назад он неизменно носил форменную куртку футбольной команды "Бешенных псов", и вряд ли тогда кто-то мог бы сказать, что видел Майкла когда-либо без нее. Сейчас Тёрнер сменил потертую тряпку на черную кожанку, что координально отличалось от его привычного образа стандартного спортсмена.

- Ты бы вернул эту штуку в китайскую лавку. Ей как раз место под ногами при входе.

- Это символика "Черных Драконов", детка. Я бы, на твоем месте, запомнил и воспылал ко мне неистовой страстью.

- Я бы на твоем месте вообще старалась как можно меньше говорить. Но, как видишь, каждый все еще при себе.

- Я тоже бесконечно рад тебя видеть, О'Нил. - Его смех растворяется в потоке школьного коридора.

Он был страйкером в школьной сборной по регби, капитаном и лидером. На класс старше Сары, ему восемнадцать. Безупречно сложен. Раздался в плечах за год, вытянулся на пол головы, так что Саре теперь приходилось смотреть на него снизу вверх, что для нее было немного унизительным. Не проявлял особого интереса к учебе, в отличии от младшего брата Бобби, посещающего с О'Нил один класс. И вообще значительно выделялся из такой причесанной и прилизанной картины своей культурной семьи. Мама социолог, отец профессор, преподавал в университете американскую литературу. Бобби Тёрнер, ходячая энциклопедия, ботаник и трус. Но даже когда родители ставили Бобби на недостижимый пьедестал и отдавали ему первенство, Майкл все равно его любил, и горе тому школьному задире, что решит искупать младшего Тернера головой в унитазе.

До возвращения в Балтимор, отношения у них с Майклом были меньше, чем дружескими. Сара всячески избегала его назойливой компании, а он всячески эту компанию навязывал. Со временем капитан понял, что Сара просто топчется по его мужскому самолюбию, из раза в раз отказывая ему в платонических поползновениях и перешел в режим такой не свойственной ему пассивно-агрессивной атаки. С прочими Тёрнер разговаривал прямо, а дипломатическим беседам предпочитал хорошую взбучку. С Сарой так было нельзя. Она и сама всегда держала наготове пару тумаков, а драться с девчонкой было как-то не по-тëрнеровски. Приходилось хорошенько потеть, чтобы поддерживать с О'Нил видимость хоть каких-то отношений. Их словесные перепалки напоминали ему игру в мяч, а футбол он очень уважал. Поэтому к их коротким, но содержательным разговорам подходил с особым спортивным интересом.

Когда драконья шкура, наконец, теряется среди школьников, Сара захлопывает шкафчик и двигает в противоположную от выхода сторону. Она проходит мимо маленьких классов, хорошо знакомых ей с детства и украдкой заглядывает в каждый в попытке что-то найти или вспомнить. Но ни в одном из них не находит то, что могло бы ее удовлетворить. Последние несколько месяцев она чувствует себя беспокойно. Как летом 85-го после смерти своего старика. Её мучила бессонница. Если и засыпала, то урывками, мучаясь в бессвязном бреду, а на утро все забывала. Тогда у Сары не было ничего, кроме четкого распорядка дня. Она вставала с рассветом, мылась, почти никогда не завтракала. Вместо этого делала зарядку. Оставшееся время до вечера читала, потому что книги заглушали ее беспокойные мысли. Без особой необходимости ни с кем не общалась. Мама и отчим считали, что так Сара просто переживает утрату близкого человека и старались ее не трогать. Впрочем, Саре кажется, что даже если бы она не носила траур, активного участия в ее жизни с их стороны все равно можно было не ждать.

Сара быстро проходит мимо крайнего класса и останавливается у подсобки. В последний раз, когда ей пришлось кое-что спрятать там в прошлом году, замок был сломан. Сара дергает ручку и дверь без проблем поддается. Она воровато оглядывается по сторонам. Школьные коридоры уже пустуют, а мистер Браун из класса коррекции слишком увлечен тестами, чтобы заметить, как Сара незаметно проскальзывает в коморку и закрывает за собой дверь.

---------------------------------------------------------------

- Слушай, Майки, бери свою подружку и поехали кататься за город.

- Слушай, парень, бери свою подружку, - Сара недвусмысленно смотрит на Тëрнера, - и езжайте куда хотите.
Вишня присвистывает.

- Не дорос ты еще, Майки, до таких девушек, - Дракон игриво улыбается, демонстрируя все свое очарование, но мимо. У Сары под ногами явно происходит что-то куда интереснее, иначе почему она так внимательно сверлит асфальт?

Майкл уязвленно глотает слова, наблюдая за тем, как Вишня старательно давит из себя обаяние. Три дня назад он сказал то же самое Люку Морингу в отношении Сары, и вот уж не думал, что сам услышит подобное в свой адрес.

- Прогуляться не хочешь, принцесса?

Сара как-то особенно устало поворачивает голову к машине и пристально смотрит Дракону в глаза. Съязвить очень хочется. Уколоть, да так больно, что ни к одной девушке подкатывать потом не захочется. Но сил на все это у Сары нет совсем.

- Отъ*бись, а.

Майкл Тёрнер давится смехом где-то за спиной. Сара очень надеется, что Вишня давится тоже. У нее на весь этот парад самолюбия острая аллергическая реакция еще с детства. Поэтому любые попытки самоутвердится за чужой счет или строить из себя перед ней х*й пойми что, Сара пресекает сразу.
Наверное, они уезжают вместе, потому что когда Сара оборачивается на повороте, улица пустует.

10 мая 1985

- Эй, О'Нил, ну подожди ты немножко, - едва поспевая за Сарой, ворчит Майкл.

Он тогда был совсем другим. Чуть нежнее, чуть ранимее. Не ботан конечно, как его брат Бобби, но на порядок скромнее, чем в 17. Он плелся за Сарой от самой школы. Травил шутки, все норовился закинуть руку ей на плечо. За что получал испепеляющий взгляд в ответ и рука волшебным образом снова оказывалась в кармане.
Сара ужасно опаздывала домой. Дед ненавидел, когда она нарушала комендантский час, но в тот день их сильно задержали на репетиции школьной постановки, а отвязаться от миссис Эванс было задачей практически невыполнимой. Как оказалось от Тернера избавиться было еще сложнее.

- Не создавай мне проблемы, - говорит Сара уже у входной двери.

- В чем проблема сходить со мной на свидание? Я, вроде, не страшный.

- Ты не страшный, ты просто дурак.

Майкл мнется. Чуть обиженно поджимает губы. Он был хорошим, тот Майкл Тернер. Все время шкодил и смеялся. Драконий образ жизни совсем его испортил.

- Мы еще посмотрим, - заключает Майкл, поменявшись в лице, - вот увидишь, ты передумаешь.

Аннотация к фэнтези истории.

Там, где океан соприкасается с лесом. Где старые сосны уходят глубоко под холодную воду. Где земные существа становятся морскими тварями, а те ступают на берег. Там, где стираются границы между сном и явью, живут хранители тех мест. То были подневольные узники старой и жуткой истории, забытой самими хранителями, но обрекшей их на вечное царствование двух соседствующих земель. Имя им было Эркель и Ноэль. Тысячи и тысячи лет назад были они разделены границей Седьмого леса и Шестого океана, но так стремились друг к другу, что стянули земную твердь. Жизнь пограничных существ стала плодом братской любви и породила новую землю, что ревностно оберегали хранители от людей. Не было её ни на одной карте, и ни один человек не видел то явление собственными глазами, чтобы передавать сказания о том месте из уст в уста.

Но держал в своих владениях Ноэль и ещё одну узницу - лесную ведьму Никсан, рожденную вьюгой и океанским ледяным ветром. Вечно юная дева, чьё тело соткано из льда и снега, обладала тёплой плотью и кровью и была наделена хрупкой человеческой жизнью. Её не могло убить время, но она замерзала от сильных морозов, была голодна и испытывала жажду как и всякое живое существо. Никсан жила в сердце Седьмого, под покровительством самого хранителя, в деревянной сторожке, которую для неё построили братья, и не знала о своём затворничестве. Она явилась на свет слабым младенцем, что должна была выходить метель, мать её. Отец буран поставил бы её на ноги, укрепив ведьминскую силу. Ветер нашептал бы знания её погибших предшественниц. И стала бы Никсан полноправной хозяйкой Седьмого леса. Но Ноэль и Эркель были озабочены появлением дитя в их землях и приняли решение самим воспитать лесную ведьму.

Она росла хилой и болезненной, все время проводила в доме на небольшой поляне, освещённой холодным зимним солнцем. Связь её с лесом была такой же слабой, как и сама девушка и не слышала она его зова, не внимала просьбам и мольбам его, не покорялась его существу. Тогда хранители не знали, что вмешались в природный замысел и подвергли свои владения медленной и мучительной смерти.

Экшн-сцена в баре, технофэнтези.

Десять напряженно следила за тьмой снаружи. Из бара на площадь выходило четыре окна, три из которых были забиты досками. Одно, дальнее от входа было свободно и открыто на половину. Столик возле него пустовал.

- И сколько нам торчать в этой дыре? - Десять скользнула рукой по столу и с ужасом поняла, что та в чем-то намокла.

- Хозяин сказал, что оно появляется тут почти каждый вечер.

- Почти. Просто потрясающе.

Десять брезгливо стряхивает рукав кофты. Ткань прилипает к руке и воняет спиртом. За окном по-прежнему было темно и безлюдно. Ни намека, ни звука от существа, что они с Лукой выслеживали пол дня. Десять чувствует, как ее накрывает раздражение. Она не обязана тут быть. Она не должна рисковать своей жизнью ради бестолкового трофея. Она голодна. Одежда пропахла городским смрадом и копотью. Десять принюхивается к рукаву и ее едва не выворачивает от смеси паленого мяса, отходов и алкоголя.

- Ты можешь отойти в уборную, - Лука понимающе смотрит на напарницу и кивает в сторону туалета, - я посмотрю.

Десять благодарно ему кивает. Она прикидывает сколько времени у нее уйдет на то, что бы застирать и высушить водолазку и надеется, что за время ее отсутствия ничего не случится.

К женскому туалету вел длинный коридор. Мужской находился прямо при входе в тамбур. Она уныло смотрит на дверь с буквой М и направляется к двери Ж, обозначение которой уже стёрлось наполовину.

Охотница дергает ручку туалета. Из помещения попахивает сыростью и мочой. Она полагала, что запаха хуже чем с отходной базы птицефабрики в пределе быть не может. И страшно ошибалась.

Под потолком замечает ещё одно окно. Странно, не заколочено. О нем хозяин бара не предупреждал.

Десять проходит к раковине чуть задерживая дыхание. Под ее ботинками хлюпает вода. Волосы, и даже пару перьев. Сушилка, к счастью, работает. Десять снимает с себя водолазку и замачивает грязный рукав. В пластиковой мыльнице она находит небольшой хозяйственный обмылок и быстро застирывает вещь. Треск сушилки больно бьёт по ушам. Десять терпит. Ей нужно высушить кофту хотя бы наполовину.

Через пару минут сушилка замолкает. Глохнет замертво, оставляя Десять с мерным постукиванием воды из крана и тихим чавканьем. Из открытого окна задувает. Охотница бьёт кулаком сдохший аппарат, но даже это не заставляет его прийти в чувство. Чавканье становится все громче. Из крайней к окну закрытой кабинки слышатся хрусты и несколько сглатываний.

Десять напряженно откладывает водолазку. В кобуре у левого бедра нащупывает рукоять бластера. Из-за дверцы показывается морда. Словно кто-то слепил комок грязи, облил сиропом и обсыпал это чучело белыми перьями. Вокруг пасти засохла кровь. Из под дверцы на мокрый кафель плюхается несколько куриных голов, выпадают обглоданные кости. Существо пялится на Десять огромными стеклянными глазами с ладонь, пока охотница держит пушку наготове. Она знает, ей нельзя стрелять. Осколок должен быть целым, когда они с Лукой извлекут его из чучела. Но если существо дернется, она выстрелит. Потому что Виктора здесь нет. Потому что не он подставляет сейчас свою задницу. Потому что пошел он к черту.

Тусклый свет под потолком нервно подергивается. Позвать напарника Десять уже не успеет.

Существо вздрагивает и с оглушительным ревом выпадает из кабинки. Она с отчаяньем разжимает бластер и выхватывает с правого бедра нож, перекатываясь по кафелю в бок. Птицеед шарит по полу тремя парами отростков, ищет опору, но безуспешно скользит ими и неуклюже скребёт мордой по плитке. Десять пользуется этим временем, чтобы рассмотреть, издает ли птицеед свечение. Она опирается на руки, что бы встать, но ее задевает тяжёлая конечность и придавливает к полу. Нож выскальзывает из руки.

Десять успевает перевернуться на спину, и откатиться назад, прежде чем отросток снова впечатает ее в пол. Голова бьётся о борт железной раковины. В глазах двоится.

Птицеед болезненно воет, сносит раковину у окна. Когда Десять фокусирует взгляд, чучело уже стоит на ногах. Она находит глазами пульсирующее свечение под головой, где мясистая плотная шея переходит в туловище. Охотница оглядывается в поисках ножа. Птицеед с диким воплем обрушивается на нее всей тушей. Ногу с бластером придавливает тяжёлый отросток. Десять пытается сбить существо кулаком, но он вязнет в перьях, чем-то мокром и липком, выходя обратно с характерным хлюпаньем.

Птицеед разевает огромную окровавленную пасть. Десять успевает рассмотреть несколько рядов острых зубов, спиралью уходящих в глотку. Ее обдает вонючим дыханием и вязкой слюной. Она дергает головой в бок. Пасть с щелчком смыкается у нее над правым ухом. Охотница замахивается и бьёт чучело прямо по глазу. Тварь взвывает от боли. Десять пытается вырваться, но ее сил не хватает, чтобы скинуть с себя тяжёлые конечности. Она опускает руки за головой и к своему облегчению нащупывает выпавший нож. Десять стягивает сноп перьев, впутываясь в них пальцами, оттягивает ревущую морду твари и вонзает ей в горло до упора нож, там где свечение наиболее яркое. Птицеед брызгает в лицо охотницы кровью, скатывается к стене.

Десять глубоко дышит, разглядывая потолок с ржавыми разводами. Тишина действует на нее успокаивающе. Из крана все также размеренно капает вода.

В окно снова задувает и Десять ежится на холодном кафеле. Бюстгальтер и брюки были полностью пропитаны водой и кровью. Охотница рывком поднимается на ноги. Постиранную водолазку погребло под сломанной раковиной. Надеть это было категорически невозможно.

- Ди, - за дверью раздается голос напарника и неуверенный стук, - Ди, тебя долго не было и я..

- Заходи.

Лука медлит. Потом, набирается смелости, нажимает на ручку и перед его глазами разворачивается, должно быть, впечатляющая картина. Он стоит в проёме, завороженно наблюдая за тем, как напарница смывает кровь с лица и рук. После спохватывается. Вытаскивает нож и молча вспарывает горло птицееду, чтобы вытащить пульсирующий рубиновый осколок. Туша рассыпается под его ногами перьями и безжизненными внутренностями. По кафелю растекается оставшаяся кровь.

- Надо было на улицу выволочь, - вздыхает Десять, обтираясь скомканной кофтой, - Теперь убирать придется.

- Не до этого сейчас.

Лука смотрит на напарницу хмуро и жалостливо. Снимает с себя куртку, накидывает ей на плечи и бережно выводит из туалета.

Короткие рассказы "Песнь об озерном охальнике" и "Сор-трава", фэнтези.

Песнь об озерном охальнике.

- Миноя это потрясающе.

Я восторженно раскидываюсь по земле. Бард, сидя на бревне, растягивается в одной из своих самодовольных ухмылочек и бездумно перебирает струны лиры.

- Я считаю, что песня о озерном охальнике твое лучшее творение.

Не соврала ведь. Ее, считай, в каждой пригранично таверне мужики завывают. Делают это в основном чтоб деву какую юную смутить. Но мне-то Миноя друг близкий, да и песню эту я столько раз у него заказывала, что каждую буковку наизусть помню. Пелось в ней о водяном, в озере магом заточенном. И изголодал он по свободе, да по ласке женской. А у озера того барышня прелестная проходила. Дальше, что было то догадаться не трудно.

- Снимай свою одёжу,

Оставь мне только кожу.

А я и так нагой.

Тебя жду под луной.

Цитирую строфу из его стихов. И бард может и делает вид что мол, так, ничего особенного, стишки на скорую руку, но я то знаю, что похвала пьянит его крепче всякого вина. Потому всегда стараюсь радовать его теплым словом.

- Каждый раз играю и все как в первый, - по-доброму смеется бард, - слышал, у ворон память плохая. Может в этом дело?

- Неправильно ты слышал, Оя, все я помню. Просто песня памятная очень.

И на мгновение улыбка моя становится тусклее. Но только на мгновение. Чтобы потом еще ярче засиять. Грустить о прошлом сегодня совсем не хочется. Жду пока бард балладу какую запоет или сказание, но почему-то тихо так стало у костра. Только треск сухих веток да шелест травы. Замолкла лира в таинственном ожидании. Я аж так даже возмутиться хотела. На локтях привстала, к Ое повернулась, так и застыли. Он с инструментом в руках, на меня загадочно сверху вниз взирающий, я недовольственно снизу вверх на него.

- От чего погрустнела?

Проницательностью друг мой завсегда отличался. Оно и понятно, он же бард, работа у него такая. Подмечать да примечать. А я делиться своими внутренними чаяниями не очень люблю. От того и себя и эмоции свои контролирую. Не всегда получается только вот. Но Ое мои слова и не нужны уже были. Глянул на палатку, где уж сном спал виновник разговора и ко мне взором вернулся. Не стал ничего говорить. Лиру свою любовно в сторону отставил а сам ко мне на землю поближе лег, так что теперь с одной стороны мне бок костер грел, а с другой друг мой всезнающий.

- Помню я тот праздник Весны. Мы тогда по вольной в Кадаре с вами были. Я ж эту песню там и сочинил.

Точно Оя определил, к чему воспоминания мои возвращались. И сердце так сдавило в груди. Но бард того не почувствовал, дальше продолжил рассказывать, руку мне в волосы запустив.

- И в платье я тогда тебя первый раз увидел.

- Не правда это, - лениво возмутилась, удобнее пристраиваясь к крепкому телу.

- Что не правда то? Тебя ж в платье увидеть, как снег по лету.

- Зато смотри, событие какое, что даже стихи родились.

Оя тихо посмеялся со мной согласный. А я что? Я такую одежду не приветствую. Ногам мешается и в юбках я все время путаюсь. Оно если б была я дамой городской, может и сошло бы, а на границе да на службе все это было ни к чему.

- И что там, с песней то? – вырываю барда из раздумий.

- С песней? Исполнил я ее, прям на площади, если помнишь. Хотел в народе проверить. И приняли ее хорошо, да ведь?

И знал бард, что не помню я этого. Не до людей мне было. И до нелюдей тоже не было. Потому что все что в памяти осталось – глаза зеленые, дымкой подернутые. Руки большие и теплые платье сжимающие. И издалека только музыка, да шум городской. И хорошо нам так было, с орком моим. Только это дело прошлое уже.

- Каркуша, - ласково бард ко мне обратился, - Я эту песню о тебе писал, если уж честным быть.

Я глаза резко открыла, прикрытые от удовольствия. От друга отстранилась, присела, обернулась. Оя все так же лежать продолжал. И взгляд у него такой был, какого не видела я у него никогда. Будто очнулось что-то в барде, от спячки долгой, встряхнуло его хорошенько и к моим ногам постелило. Не нравился мне этот взгляд.

- И тело девы юное

Сверкнуло в полнолуние

Покуда сомкнуты уста

Прекрасна дева неспроста.

То есть и это обо мне, скажешь? – вслух строчки перебирая, начала гневаться я.

- А может..

И не было изъяна в ней

Кромя одной детали

Ей матушкой природой

Объему не додали?

И забыла я о глазах бардовских тут же. Захотелось по роже съездить, на которой эти самые наглые глаза располагались. Вот морда гоблинская! Оно ж как, когда песня шуткой поется о деве мифической – это смешно. А когда дева конкретные черты приобретает, да еще и твои собственные, становится не просто обидно. А обидно до чешущихся кулаков. Ну, бард! И улыбается лежит. Будто не сделал гадость только что.

- Каркуша, - примирительно начинает таки Миноя и тянет руку.

Но пожар то во мне уже разгорелся. Я от руки отмахнулась, как от мухи назойливой. Даром что спят все, пришлось шепотом высказать все, что я думаю о вольном творчестве всяких бродячих музыкантов.

- То есть уста тебя мои не устраивают? Да я теперь их принципиально при тебе смыкать не буду. Объемов тебе не хватило? А ты пойди мишку бурого голодного в лесу обними. Там тебе и объемы и пасть раскрывается исключительно по делу.

Огнем глаза мои полыхали. Я, может, девушка нескладная и неправильная, но все таки девушка. Может взоры мужские не приковываю и хорошей женой никому никогда не стану, только обижать себя не позволю. Но все же друг мне Оя. Потому голос не повышаю и руки при себе держу. А он смотрит так неотрывно. Потом почему то ближе становится, я даже отпрянуть не успеваю. Лицо мое в плену его рук оказывается. Большими пальцами щеки гладит мне, а сам молчит. Сказать все что-то решается.

- Дурочка, то ж куплеты смеху ради добавил, нет в них ни капли правды о тебе, слово даю. Но ты же главное не поняла. Что дева эта тварь озерную от одиночества спасла, что не видел он кроме нее никого больше и не помнил. Что восхищался ей любою. В этих словах ты, Рен, за это ручаюсь.

Опали руки мои плетями безвольными до того в грудь бардовскую упираясь. Больно мне стало. Не от рук, не от слов, не от музыки. От чувств его больно стало. Что ответить ему не смогу взаимностью, потому что сердце мое уже давно занято. Да неправильным человеком. Оя мое лицо осторожно держит, как свою заветную лиру, а второй рукой волосы гладит. И так хорошо от этих прикосновений, так приятно, а все равно больно.

- Не надо, Оя – тихо прошу.

По глазам вижу ведь, все понимает, но отпустить все равно не может. Волосы мои перебирает и смотрит нежно. Потому, когда губы его моих коснулись, не дернулась даже. Хорош он был в искусстве этом, и забыться бы сейчас, отпустить все, а я о Дорке все равно думаю. Не правильно все это, ой как не правильно. Бард нехотя выпускает меня из хватки своей. Я на его поцелуй не отвечала, позволила скорее касаться себя. Вроде давно мы уже с моим магом друг другу не принадлежим, а чувство будто предала я его все равно. И его предала, и себя, и Ою.

- Ты, Каркуша, не думай об этом, - словно мои мысли прочитав, говорит Миноя, - Я ж от тебя ничего не прошу. Насильно неволить не собираюсь. Только слово одно мне дай.

- Какое, Оюшка? – смотрю на него печально.

- Что постараешься мысли мрачные гнать от себя, твою улыбку омрачающие. Не дело это о прошлом грустить. Оставь прошлое бродячим музыкантам. Они из него песни делают. А ты улабайся, Рен, да живи настоящим.

Обняла своего друга крепко. Боль я его чувствую, как бы скрыть не пытался. Мы ведь похожи с ним. Как есть похожи. От этого знаю, что в сердце его сейчас тоска. Но это пройдет. У меня же прошло. И он излечится.

Пока сидели с ним так в обнимку, сзади зашуршало что-то. Видать из палатки кто-то вылез. Я лицом к границе сижу и видеть спиной не могу. Зато Миноя мгновенно напрягся, но из рук меня не выпустил.

- Интимно тут у вас, - голос Дорка сонный да злой, - Присоединиться можно али вы расходитесь уже?

- Расходимся, - говорю, а Оя только крепче держит.

- Какая жалость, - рычит орк, - Весь день мечтал с бардом облобызаться при свете луны, а оно вот оно как, не успел.

Из объятий выбраться мне все таки удалось, только Оя с места не двинулся, не добро сверля ночного гостя. Тот тоже лаской отвечать не торопился. И искры такие меж ними летали, почти видимые, что я себя среди них как- то чужеродно почувствовала.

- От чего же? Миноя вполне себе свободен, да? – бард сначала кивает по-деловому, а потом уже и меня нехорошим взглядом таким одаривает.

А я что? А меня уже нет. В палатке своей скрылась стремительно, замоталась получше в одеяло, да и уснула.

---------------------------------------------------------------
Сор-трава.

В лагере в нашем всегда спокойно было. Личности мы все сложные, да только уважаем друг друга. Если уж работа какая общая, каждый зубами скрепит, но голову склоняет. А тут что-то странное случилось. Миноя с Нирис второй час лбами бьются, словами громкими бросаются, да чуть ли не в драку лезут. От любого могла ждать такого, но что бы Нирис голос на кого повысила али руку подняла. Дела.

Беседу их подслушивать мне совсем не хотелось. Миноя все равно бы все растрепал в палатке, как обычно, по секрету. А если даже и хотелось, то я бы так не сделала. Но шум из главного шатра такой силы был, что его б невольно подслушали даже в столице. А спор был вот о чем:

- Гоблинша на голову шарахнутая! - прячась за ящиками с овощами, кричит бард.

- А ты мне в лицо это скажи, музыкантишка, - рявкает Нирис, сжимая в руках чугунную посудину.

- Как только котелок положишь, так и скажу. И не такое скажу.

Стоит Нирис разъяренной гарпией посреди шатра и молнии метает. До этого, правда, метала овощи. Хорошо, хоть до ножей не добралась. Спрятали мы их, когда до рукоприкладства ещё не дошло.

- И чего они так взбесились? - сбоку ко мне подползает орк с сундуком.

- Чего там? - киваю на поклажу в руках.

- Все колюще-режущие, которые удалось схватить.

- То есть есть те, которые не удалось? - с опаской заглядываю за полог.

- То мне, Каркуша, неведомо.

Переглянулись мы с орком, сглотнули, да дальше сидим в засаде. А внутри следующее происходит:

- Выходи по-хорошему, бард. Я ж, если сама до тебя доберусь, нашинкую на четверостишия.

- Ты нашинкуешь? Не смеши, дорогуша, силенок не хватит, - смеется Оя, а сам за картошкой прячется.

- А коли не хватит, что ж ты носу то ко мне не кажешь? - елейным голоском вопрошает дроу и уже замахивается подвернувшейся под руку миской.

- А страшная ты, - приподнимается Оя из-за мешка, за что получает прилетевшей миской по лбу, - Страшная, что умертвие лесное. Не хочу я, понимаешь ли, калечить своё чувство прекрасного.

- Ах чувство у тебя, ну ничего, это легко исправить, - звереет Нирис.

Сил больше в засаде сидеть нет. Надо бы вмешаться, думается мне. Оглядываюсь на Дорка,что бы совета у него просить, а тот смотрит жадно так, как дроу шатёр сносит. У самого желваки ходят. И взгляд дикий, как у зверя голодного. Мне даже коробку у него забрать захотелось. Сижу, опасливо на сундук поглядываю, а сама дергаться боюсь.

- Я хочу тебя.. - цедит Дорк, едва злобу сдерживая, а у меня от того руки хладеют, да по спине страх змеей гадкой сползает.

- Ч..чего? - стараюсь слегка отползти от мага, только он ногу выше колена лапищей своей сжимает.

- Хочу.. тебя, - с нажимом повторяет маг, и рука его больнее сдавливает, до крику, а на меня не смотрит.

- Я то, собственно, согласная, ты только рученьку свою убери. Больно мне. Так больно, что завою сейчас, миленький.

- Убить тебя.. хочу. Беги, Рен.

Ногу мою отпускает, пусть и с трудом. На лице старания его отражаются, за это благодарность безмерная. Да мне много раз повторять не надо. Я из-за ящиков, меж которыми меня орк зажал, вылетаю, а сама думаю. Что ж творится то? Не спроста друзья мои разум потеряли. Бегу я через лагерь весь, штаны придерживаю ночные, без ремня которые, а у самой мысль в голове, как помочь товарищам. Кроме нас то в лагере нет никого больше. Ирен на смотровую вышку поднялась, пост только по утру сдаст. Если будет кому. А Анджело на охоту ушёл, к полуночи вернется. Да только боюсь такими темпами до полуночи я не доживу. Голову поворачиваю, бежит за мной орк, тоже яростно штаны ночные придерживая. Хочется верить, что у него под штанами и портки имеются, да не о том я думаю. Где-то на третьем круге вспоминаю, что могу обернуться. Себя не виню, в суматохе этой и не такое забудешь. Вороной обратилась, вспорхнула на дерево и сижу. Ни Ирен, ни Анджело смысла в лагерь тащить нет, пока не разобрались, что за напасть случилась. Ирен, если разозлиться и из лука стрелять умеет. Тогда меня уж никакое дерево не спасет.

Сижу.

Дышу.

Думаю.

А внизу маг беснуется. Ногу на дерево закидывает, рукой за ветку хватается, второй рукой честь и достоинство держать надо. Не сдюжит, уверяю себя, как есть не сдюжит. Но сама на орка поглядываю. Поглядываю и на шатер, в котором битва уже не на жизнь, а насмерть. Даже криков оттуда не слышно. Видать добралась до Ои дроу. Тогда недолго ему осталось.

Взглядом острым поле боя осматриваю и доходит до меня. Травы то к ужину ни дроу собирала, а бард непутевый. На верёвке растянутой зелень да цветы сушатся, а среди них сор-трава. Тятя мой, ещё живым, травником был хорошим. В детстве меня и вышкалял, чтоб помощницей в лавке была, как подрасту. На анимагов то сор-трава не действует, мы совсем по другому её чувствуем, от того и не помутило рассудок мне. А как трава подсыхать начала, распространила свои опасные поры, что чуть не погубила моих товарищей. Слетаю с дерева как ужаленная, на подлёте хватаю траву губительную. Пять веников Оя собрал, чтоб уж наверняка живым никто не выбрался. Рвут мне клюв корешки, но делать нечего, лечу не разбирая дороги, за несколько вёрст только гадость выбрасываю. Возвращаться не тороплюсь. Порам ещё время выветриться надо, но легчать должно начать сразу же.

По возвращению застаю картину следующую:

Стоит шатёр вконец разваленный. Нет, не так. Лежит шатёр. Сидят супротив него опечаленно орк, дроу и бард. В пух и прах разбитые, потрепанные да несчастные. Смотрят на шатёр взглядами пустыми. Нирис Ою обнимает утешительно. Или все, что от Ои осталось. А осталось от него немного. Лира, спутница его верная, и та под раздачу попала, А она ж как его продолжение. От того и страдал он над ней. Нирис так и вовсе целую кухню потеряла. А Дорк? Дорк, к счастью, ничего не потерял, но печалился за всю честную компанию.

- Ты, Нирис, в следующий раз, сама травы собирай, да ко мне за помощью обращайся, - подступая к бревну, говорю я.

- А что было то? - угрюмо отзывается Миноя.

- Это Оюшка, было доказательство того, что ты хороший музыкант, но крайне бестолковый травник. Ну да ты не переживай, талантливым во всем быть не обязательно.

Посидели мы над последствиями бардовской деятельности, да принялись разгребать все. До утра уж надо управиться, дел и без того хватает. Пока не видит никто маг меня под ручку хватает осторожно, в сторону отводит.

- Рен, а ты правду сказала там, у шатра?

- Какую? - перекидываю деревяшку в руках, на орка не отвлекаясь.

- Про то, что не против? - стыдливо голову в плечи сжимает, а ответа ждет.

- Не против чего?

Орк глазами хлопает, потом вид сурьезный донельзя принимает, и так любуюсь я им. Вроде и кровь в нём орчья, но он полукровка. От того лицо красивое у мага, что загляденье. Особливо, когда серьёзным становится.

- Не важно, - губы поджимает недовольно, уходить собирается.

- Ни не против, а согласная, - маг мгновенно в улыбке расцветает, - но дела сами себя не сделают.

У орка на то было своё мнение. Так что шатёр убирать остались только дроу да бард.